nicoljaus (nicoljaus) wrote,
nicoljaus
nicoljaus

"Вчера я первый раз застрял в лифте..." Ну да не в лифте, а на трассе :)
А еще вчера был День химика по общему календарю. По этому случаю дамы пригубили красненького, а мы с отцом пробавлялись минералкой. И мама сказала "Ну прямо по Самохину - Я купил машину и на праздниках на лице у меня было это скучное выражение "Я за рулем!" Коль, ты же Николая Самохина, писателя, помнишь?" Я, как ни странно, помнил этого полузабытого советского/сибирского автора. Была у меня книжка, "Сходить на войну", с тремя то ли повестями, то ли новеллами - не знаю, как правильно. В одной автор про свое детство рассказывал, в другой - про отца, в третьей - про мать. Я ее прочитал в достаточно таком уже большом возрасте, и впечатление было изрядное. Настоящая была книга, с чудесным русским языком, на котором сейчас уже просто не пишут; и очень достоверный взгляд на время. И вот стал я читать самохинские рассказы (спасибо интернету!), ну, юмор сейчас уже конечно не так воспринимается, но вот это зацепило:

Вспомнилось вдруг ни с того ни с сего: у меня же были золотые руки. Ну
да, в детстве. Одно время я был главным, да чего там главным - единственным
- оружейником нашей улицы.
Мы тогда, в сороковом, предвоенном году, все сражались и сражались,
других игр не знали, и я - один! - вооружал пацанов. Из материала заказчика,
плоских, ровных дощечек (сучковатые сходу браковались), я вырезал ножи.
Прямые узкие кинжалы, с желобком посредине- они назывались кавказскими;
финские; с полумесяцем изогнутым жалом - пиратские.
Я кромсал дерево столовым ножом, скреб затем бутылочным стеклышком
и наводил окончательный блеск наждачной шкуркой. Не думаю, что поделки
мои отличались большим совершенством. Вряд ли. Ну, да ведь мне тогда шел
всего лишь седьмой год.
Имена пацанов я перезабыл, забыл даже лица их - напрочь. Вспомнились
только ножи - смутно, как сквозь туман, проступили их очертания, формы.
Кстати, по конфигурации самыми трудными были кривые пиратские, с
широким лезвием. Тут заказчики, случалось, привередничали, торговались... Да-
да, я не задаром вооружал пацанов. "Черкесы", "пираты" и "диверсанты" (эти
предпочитали исключительно финки) несли мне карандаши. Я карандашами с
них брал за работу. Нищим "черкесам" выстругивал простенькие кинжальчики
за половинку карандаша, случалось - за огрызок даже. За финские требовал
целый карандаш. Штучные пиратские шли по два.
Интересно, что я забыл об этом кусочке своей жизни. Нет, слово "забыл"
тут не годится. Я не знал. Не знал много лет, десятилетия. И когда вспомнил-
узнал, не сразу поверил, что было это со мной.
А вспомнилось как-то по-киношному. Сон привиделся - наяву.
Внук подошел ко мне, протянул чистый лист бумаги, карандаш:
- Деда, нарисуй.
Я взял карандаш - и... словно тонкий лучик упал на затемненную сцену,
зажег тускло-желтое пятно света. И в этом пятне - рука, берущая карандаш.
Рука уплыла в темноту и вернулась обратно, с деревянным кинжальчиком. Что
это? Где я такое видел? Когда? Приснилось?.. Кадры замелькали, задергались:
рука берет карандаш - исчезает - появляется с кинжальчиком - берет
карандаш... Рука моя: маленькая, с объеденными ногтями, в занозах.
Круг света начал шириться - и я увидел (и узнал) Пашку, длинного,
желтоглазого парнишку, и - каким-то затылочным зрением - себя:
маленького, растерянного, виноватого.
Пашка отталкивает мою руку с кинжалом, что-то говорит беззвучно. Ага!..
он требует пиратский нож. Пашка - наш атаман, оружием бедных джигитов он
брезгует. Но ведь у него только один карандаш, да и тот начатый. Что-то
говорю Пашке я, мямлю - тоже беззвучно. Наверное, про два карандаша.
Пашка высокомерно смотрит на меня, сплевывает. Фу-ты, пропасть! Почему я
так унизительно мямлю-то, почему суечусь? Ведь я не боюсь Пашку. Никогда
не боялся... А-а, вот в чем дело! - я виноват, преступен. Пашка поймал меня с
поличным.
Немую сцену догоняет звук:
- Ее кашу лопаешь?
"Она" - совсем маленькая девчушка, то ли соседская, то ли хозяйская, за
которой я приставлен смотреть. Наверное, все же хозяйская: в конце сорокового
года мы собирались переезжать в деревню и жили какое-то время на квартире.
Итак, я нянчился с девчушкой, кормил ее манной кашей, сдобренной
вареньем. Черпал кашу ложечкой и сначала - "ням"! - отправлял в свой рот,
облизывал, а потом - "за папу, за маму" - скармливал девчушке.
Таким, с перемазанными кашей губами, и захватил меня быстро вошедший
Пашка. Он зыркнул кошачьими глазами по комнате, остановил их на мне, все
понял и... насмешливо одобрил:
- Ее кашу лопаешь?
От растерянности я кивнул, сглотнув слюну. Получилось - кашу
доглатываю.
Мое замешательство и решило исход торга. Пашка унес роскошный
пиратский нож - за неполный химический карандаш. А я остался мелким
гаденышем, паскудником.
Тот далекий Пашкин визит (правда, я многие годы не мог, да и не пытался,
восстановить - чей именно) и оставшееся после него чувство гадливости к
самому себе - запомнилось на всю жизнь. А вот зачем приходил Пашка -
высветил внезапный этот лучик. И всю мою "оружейную мастерскую" он
высветил вдруг.
Мою ли?
Как археолог на месте раскопок, случайно вскрывший слой неизвестной
ему культуры, я всматривался в эти изделия-видения - и верил, и не верил.
Но - карандаши! Они-то были. Разномастные, разнокалиберные,
замусоленные карандаши связывали сон и явь. Вот, значит, откуда скапливалось
их у меня так много в те нищие годы.
Карандашами я рисовал - это помню точно. Рисовал коней. Горячих
скакунов и широкогрудых сказочных тяжеловесов, с гривами до земли.
Тяжеловесы несли на себе закованных в броню богатырей, скакуны -
красноармейцев и белогвардейцев. Табуны лошадей мчались вскачь,
пластались, распустив по ветру хвосты; лошади, вскинувшись на дыбы,
грызлись в кровавых сечах, роняли порубанных всадников; раненые - они
бились в постромках опрокинутых взрывом тачанок.
Целые батальонные полотна создавал я в миниатюре, на клочках бумаги.
Нарисованных мною лошадей хватило бы, чтобы посадить "на конь" несколько
казачьих дивизий...
- Деда, нарисуй! - прервал мое оцепенение внук.
- Ах, да! - встрепенулся я. - Нарисовать тебе. Сейчас, сейчас. Что бы
такое нам нарисовать? Может, лошадку? Давай лошадку. Во-от... это у нее
будет головка.
Я попытался нарисовать лошадиную голову - рука мне не повиновалась.
Что такое? Вот же она - голова, морда... стоит перед глазами: гнедая, в мелкой,
плотной шерсти; выпуклый блестящий глаз, мягкие черные губы. Я даже могу
заставить ее двигаться: раскрою руку - голова потянется, губы, бархотно
щекотнув ладонь, снимут кусочек сахара...
- Ну же, деда! - подтолкнул меня внук.
- Погоди, погоди... головка, значит. М-гу...
Я перевернул лист чистой стороной и... позорно вывел некий "огуречик" с
утонченным концом. И покатился по наклонной: глазик - точечка, ротик -
черточка, шея - две параллельные линии, грива - расческа, кверху зубьями.
Дальше - не мудрствуя лукаво: туловище - огурец, лежащий горизонтально,
хвост - щеточкой, четыре палочки - ноги, копыта - треугольнички.
- Готово!
- Бычок! - установил внук, поизучав мой рисунок. - Идет бычок,
качается. Он замерз.
Да, на взъерошенного бычка походила моя лошадка. На печального
мультипликационного теленочка.
Сын подошел, прищурился насмешливо:
- Ну, дед! Крупнейший ты у нас анималист. Выдающийся. - И внуку: -
Ладно, пора домой собираться. Пошли-пошли. Я тебе там настоящую лошадку
покажу - в книжке.
Внука давно увели домой, а я все сидел над бумагой, пораженный странной
этой расстыковкой; закрою глаза - вижу коня, целиком вижу и по частям -
раздувшиеся ноздри, грудь в буграх шевелящихся мускул, сухую стройную
ногу, круп; открою глаза, пытаюсь перенести какую-нибудь деталь на бумагу -
видение пропадает, рука не слушается. Промаявшись так около часа, я сдался:
раскрыл книжку "Соседи по планете" и срисовал из нее ахалтекинца,
изображенного там в профиль. Я тщательно следовал оригиналу, даже проверял
соразмерность частей тела линеечкой, и тем не менее у меня получилось нечто
среднее между лошадью и догом. Вдобавок мой собако-конь имел только две
ноги, переднюю и заднюю - левые. Прирастить ему две другие ноги я не смог,
как ни бился. Все получалось, что они торчат из живота. В конце концов я стер
их вовсе, малодушно решив: будем считать, что с этой позиции они не видны -
конь стоит очень ровно, правые ноги закрыты левыми.
Конь стоял... деревянный, мертвый. Никакая сила не могла заставить этого
"скакуна" взвиться на дыбы. Когда же я разучился рисовать? Когда
споткнулась, забуксовала, омертвела моя рука? В какой миг порвался, лопнул
"привод", напрямую соединявший ее с воображением?.. Или не было такого
мига, "привод" перетерся постепенно, истлел, атрофировался, после того как я
прикончил свои карандаши - и нечем стало рисовать. И не на чем.
Единственную тетрадь, сшитую из грубой мешочной бумаги, приходилось
экономить, растягивать на целый учебный год.
А может, это случилось - началось - гораздо раньше: на самом первом
уроке рисования, в первом классе? Учительница тогда прочитала нам басню
Крылова "Ворона и лисица" и велела каждому нарисовать по ней картинку.
Мы рисовали, высунув от усердия языки.
Учительница расхаживала между рядами парт.
Вдруг она остановилась за моей спиной.
- Так, мальчик! Как тебя звать-то?.. Так, Коля... Лиса у тебя очень
хорошая получилась. Очень. Только почему она больше дерева? Таких лисиц не
бывает. Давай-ка, перерисуй.
Я удивился: как? разве учительница не понимает?! Ведь лиса же
близехонько бежала. И я напомнил ей об этом.
- Ах, вон что! - рассмеялась учительница. - Правильно, она бежала
близехонько. Близехонько от дерева. А дерево больше лисы.
- От меня, - прошептал я.
- Нет, от дерева! от дерева! - учительница дважды пригнула мою голову
к парте. - И не спорь, пожалуйста. Какой упрямый!
Неужели я поверил ей тогда? Зачем поверил!
Вырезать пиратский кинжал из дощечки я не стал. Хотя и подходящий
материал у меня имелся, и инструментом я располагал достойным - не одним
лишь столовым ножом. Но я уже знал точно: никогда не сравниться мне с тем
далеким маленьким оружейником, не достичь его вдохновенного умения.
Через два дня праздновали мой пятидесятилетний юбилей.
Старый друг и соратник произносил речь. Друг любил меня. Он высоко
ценил мои прежние книжки и верил, хотел верить, в будущие. Он желал их мне.
- Этот бокал, - сказал Друг, - я хочу поднять за лучшее произведение
нашего юбиляра - за то, которое впереди!
Я благодарно склонил голову. И подумал: "Поздно, брат!.. Ты помнишь
луну над заполярной Аксаркой? Помнишь этот явственный шар, бледно-желтую
ледяную глыбу с неровными, подбитыми чем-то тупым боками? Помнишь...
огромного желтоглазого циклопа, который, склонившись, рассматривал
притихший поселок - щепотку огоньков, брошенных на темную ладонь
тундры?.. Эту луну я увидел - и написал - двадцать лет назад. Другой такой
не будет. И ты это знаешь".
Потом взял слово мой давний недруг. Я знал, что он уколет меня, но пока
не знал - как. И он еще не знал, как уколоть - чтобы и побольнее было, и
пристойно выглядело: рот уже приоткрыл, а все доискивал что-то глазами.
Вдруг взгляд его упал на моих детей, - они сидели напротив, задеревенев от
важности момента, - и он (нашел-таки!) ликующим голосом выдал:
- Давайте выпьем за единственно достойные, за самые лучшие
произведения нашего юбиляра - за его детей!
Так он изящно уязвил меня, растер, уничтожил. И так он нечаянно сказал
правду.
Да, лучшие наши произведения - наши дети. Лучшими произведениями
наших детей станут их дети, лучшими произведениями детей наших детей -
дети детей наших детей. И так - без конца.
И возможно, где-то там, в дали непросматриваемой, за чертой еще не
рожденной, грядет мальчик, близехонько от которого пробежит однажды его
Лиса, и мальчик никому не даст убедить себя в том, что пробегала она
близехонько от дерева.
И этот мальчик будет гений

В 1989-м Николай Самохин покончил жизнь самоубийством.
Subscribe

  • Книжное

    Дочитал "Хлопок одной ладонью" Николая Кукушкина. Это, пожалуй, лучшее что мне попадалось из научпопа на тему "как из неорганики получился ты,…

  • Это было как-то таг

  • Мимоходом - судьба политрука.

    1. Батальонный комиссар Шалунов: Ночью послал разведку на ту сторону Днепра, но она не переправилась, струсила, якобы не было переправочных средств.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments